Джоэл Тэйлор (Joel Taylor) — один из самых известных и разноплановых барабанщиков мира. Уже восьмилетним Джоэл начал играть на ударных, но вскоре родители переключили его на другой инструмент, подарив сыну трубу, игрой на которой он добился немалых успехов, время от времени выступая с McDonald All American High Scool Band в Карнеги Холл (Carnegie Hall). Но все-таки, страсть к ударным перевесила и с 1979-го года Джоэл Тэйлор поступает в именитый Колледж Беркли (Berklee College of Music). К сегодняшнему дню у Джоэла Тэйлора багаж из более чем ста записанных пластинок и работа с самыми грандиозными музыкантами мира, такими, как Скотт Хендерсон (Scott Henderson), Фрэнком Гамбале (Frank Gambale) и многими другими.

WF: Самый обычный вопрос – что Вам нравится из мира современной музыки?

JT: Мне не очень нравится то, что сейчас происходит с поп-музыкой. Есть крутые команды (исполнители), играющие прогрессив-рок. Есть прекрасная джазовая музыка, которую я слушаю.

Несколько месяцев назад я познакомился со Скоттом Кинзи (Scott Kinsey), он сыграл мне вещи с его двух последних альбомов – замечательные композиции, великолепное исполнение.

Сегодня вечером в Клубе Алексея Козлова в Москве я в первый раз вживую услышу Герго (Gergo Borlai), они сыграют вещи Скотта Кинзи. Это действительно удивительные композиции – одни из лучших, которые я когда-либо слышал.

Вообще музыка очень разнообразна, каждый выбирает то, что ему ближе, в зависимости от его вкусов и интересов.

Есть и молодые джазовые музыканты, которые мне очень нравятся. Среди поп-исполнителей – таких не так много. Когда я был молод, были очень популярны рок-музыканты, чье творчество действительно меня вдохновляло.

WF: Почему прогрессив-рок, фьюжн и другие жанры серьезной оригинальной (авторской) музыки не собирают стадионов и больших залов?

JT: Было бы здорово, если бы мы это знали… Вы знаете, эти стили не так популярны и никогда не были так популярны, как поп- или рок-музыка.

Наши слушатели очень преданные, но их число не сильно меняется. Так было практически всегда. Сейчас, может быть, разница (в числе слушателей — прим. WF) стала ещё более очевидной.

Вообще, это хороший вопрос. Думаю, что СМИ уделяют нам – музыкантам, исполняющим джаз или джаз-фьюжн, – не так много внимания.

Когда я первый раз посетил Лос-Анджелес в 1976 году – я был там в туре с оркестром McDonald’s All-American Band и играл тогда на трубе – помню, как я ехал по Sunset Boulevard и там был громадного размера билборд с обложкой альбома Стэнли Кларка (Stanley Clarke) «School Days». Вы никогда такого не видели. То есть такого же размера, как у некоторых поп- или рок-исполнителей. Я подумал: «Вот это да, круто!» – и купил альбом. Сейчас такое вряд ли возможно увидеть.

WF: Теперь вместо этого билборды Ким Кардашьян…

JT: Да, теперь вы можете увидеть ее зад повсюду. Это не совсем то, что мне хочется видеть.

Раньше была сеть магазинов Tower Records (существовала в 1960-2006 гг. — прим. WF), которые теперь закрылись. По всему миру закрылись все большие музыкальные магазины. Сейчас все идет на спад, но зато возрождается производство виниловых пластинок. В прошлом году было продано больше пластинок, чем компакт-дисков. Это здорово!

Но, безусловно, Интернет негативно повлиял на индустрию, на музыкантов всех жанров. Особенно на тех, кто играет джаз или фьюжн. Потому что у нас и до этого были не большие цифры продаж. Сегодня если ты продал 10 или 20 тысяч альбомов, то это потрясающий результат.

Я не знаю, какой в те годы был тираж у альбома «School Days», но, возможно, он был больше миллиона. По-моему, он дошёл до 27-го места в чарте Billboard. Такого уже никогда не повторится.

Если что-то и имеет шансы занять сегодня такие высокие позиции, то это, возможно, что-то из «легкого» джаза (smooth jazz — прим. WF). Но это уже совсем другое дело.

WF: Куда все мы движемся, в музыкальном смысле?

JT: Не знаю. Мы занимаемся этим не ради денег, иначе мы бы этим не занимались. По крайней мере, это касается джаза и фьюжн.

Потому что мы любим делать то, что мы любим. Кто знает? У нас всегда было больше поклонников в Европе и других странах, чем в США.

Когда я езжу в тур – я только что вернулся из шестинедельного тура, четыре недели был в Европе с музыкантами Фрэнка Заппы (Frank Zappa), все ребята играли с ним в 1980-е – у нас всегда приятная аудитория, энтузиазм колоссальный, залы поменьше, не такие огромные, но в большинстве из них аншлаги. В клубах, которые вмещают 400-500 человек.

Но, что касается вопроса «куда мы движемся?», вы знаете, чем дальше, тем сложнее сводить концы с концами. Я и мои друзья большую часть денег зарабатываем в турах, а не на записях. Раньше мы постоянно что-то записывали. Было несколько звонков в неделю, несколько записей в месяц. Я продолжаю записывать для фильмов и делать записи, но становится всё труднее и труднее. И кто знает, что будет теперь, с этим Трампом. Не думаю, что произойдут какие-то изменения, которые серьезно повлияют на нас. Кроме, может быть, системы здравоохранения. Вы знаете, заработки многих музыкантов не такие большие, система медобслуживания, разработанная при Обаме, на самом деле помогла нам. Не всем, но, например, лично мне помогла.

Кто знает, что ждет нас в будущем? Мы просто должны продолжать творить, двигаться вперед. Стараться поддерживать хорошую форму. Есть исполнители, которые дают мне надежду и вдохновляют меня.

WF: Worldmusic. Что Вы об этом думаете?

JT: Мне это очень нравится. Как раз команда, с которой я сейчас гастролирую, – это Vintskevich-Taylor Quartet, основанным саксофонистом Ником Винцкевичем и его отцом (пианистом Леонидом Винцкевичем — прим. WF).

Это как раз такая музыка, которая соединяет в себе элементы русской классической музыки с американским джазом, с русской народной музыкой – мы гастролировали вместе с русским народным хором «Росстань». И это очень интересно, потому что мы как бы берем какие-то ритмы Weather Report, гармонию и рисунок грува, и соединяем их с русской народной музыкой. И большая часть народной музыки, которую они поют, и большая часть звукорядов… Когда я это услышал, сказал: «Вау! Это классная музыка!».

То есть мы написали эти композиции, положив в основу эти звукоряды, и попробовали соединить элементы современного фьюжн или современного джаза с народной музыкой. Получается довольно интересно. Наш басист и я также любим играть африканскую и бразильскую музыку, поэтому мы привносим какие-то элементы этой музыки в игру ритм-секции. Поэтому создается как бы новое, необычное звучание.

WF: Если позволите, один философский вопрос. Некоторые мои друзья последние 3-5 лет ждут каких-то перемен в мире. Что Вы думаете о будущем человечества?

JT: Как раз на прошлой неделе мы с нашим басистом были довольно расстроены. В США прошли выборы, и никто даже в самом страшном сне не мог предположить, что Трамп победит. У нас есть серьезные опасения по этому поводу.

WF: Скотт Хендерсон (Scott Henderson), с этой сцены полгода или больше назад говорил залу: «Простите за Трампа!»

JT: Я действительно очень разочарован. Не могу поверить в то, что избрали его. Для меня он абсолютный кретин. Он расист. Он не считается с правами женщин и со многими другими вещами, которые важны для меня.

WF: Я не спрашиваю о конкретных людях. Меня интересует ситуация в целом…

JT: Это и есть главное. Если во главе свободной страны встает такой человек, кто знает, что может произойти? Я молюсь, чтобы не произошло ничего ужасного. Я действительно беспокоюсь, что может начаться война, что могут быть проявления нетерпимости.

Не знаю, что сказать…Я до сих пор ошеломлен этим. Все, что могу сказать, мы должны продолжать бороться за права человека. Надеюсь, что мы сможем и дальше объединять людей во всём мире с помощью музыки. Потому что музыка всегда сможет всех примирить. Надеюсь, сможем и дальше сохранять оптимизм. Не знаю, что еще сказать…

WF: Я не знаю современных исполнителей, чье творчество рассказывало бы нам о нашей жизни в этом мире. В 60-е или 70-е многие музыканты, такие как Боб Дилан, Джон Леннон, отражали ту действительность, которая нас окружает… Может, я слепой или отстал от жизни?

JT: Есть музыканты, особенно в альтернативном роке, которые, по-моему, говорят о том, что происходит сегодня. Но в джазе нет слов. Есть вокал, но в инструментальном джазе – это все же другое.

Но, я думаю, будет появляться всё больше и больше новых. Как, например, у вас в России – Pussy Riot. Не все соглашаются с тем, что они говорят, но вы знаете о них. Мы тоже знаем о них. Весь мир знает, кто такие Pussy Riot. Они стараются заявить о своей позиции.

Думаю, особенно сегодня, учитывая политическую ситуацию в США, все больше и больше групп будет выступать против властей предержащих. Я бы тоже это сделал. Мы должны подавать голос. Потому что происходит какой-то абсурд. Извините, я опять про эти выборы… Это все очень грустно. И очень странно.

Я заметил большие перемены в России по сравнению с тем, когда я первый раз приехал сюда, где-то двенадцать лет назад. Было очень много хмурых лиц. Сейчас – значительно лучше. Есть ощущение, что люди стали намного счастливее и благополучнее жить. Я не знаю, так ли это на самом деле. Но атмосфера на улицах и при встречах с людьми стала намного более доброжелательной. Люди улыбаются.

Ребята, у вас была тяжкая жизнь долгие годы. Леонид Винцкевич, руководитель коллектива с которым я приехал сюда, был один из тех, кто во времена коммунистического режима продолжал заниматься джазом. В те годы, когда это было запрещено и нельзя было иметь у себя дома никаких джазовых записей. Теперь намного лучше, есть такие места как Клуб Алексея Козлова…

Мир становится все меньше. Я теперь больше нахожусь за пределами США, чем дома. Много гастролирую и люблю это делать. И я думаю, вместе мы преодолеем все трудные времена.

WF: Спасибо.

Перевел Сергей Еремеев